Андрей Кончаловский о том, как создавался сценарий фильма «Андрей Рублев»

«Сценарий «Андрея Рублева», возможно, был талантливым, буйным, исполненным полета воображения, но он был непрофессиональным. Он не влезал ни в какие параметры драматургической формы. В нем было двести пятьдесят страниц, которые при нормальной, принятой для съемок записи превратились бы в добрых четыреста.»

17 июля в православном мире отмечается день памяти иконописца Андрея Рублева, по жизни которого в 1966 году был поставлен знаменитый фильм «Андрей Рублев» режиссера Андрея Тарковского. Сценарий этой картины был создан Тарковским и Андреем Кончаловским, которые были близкими друзьями со времен  учебы во ВГИКе. В этот день, в своем блоге социальной сети Facebook, Андрей Кончаловский рассказал о том как создавался один из главных фильмов отечественного кино.

Замыслом «Андрея Рублева» мы с Тарковским обязаны Васе Ливанову (Народному артисту СССР Василию Борисовичу Ливанову – А.К.). Он пришел к нам и сказал: «Давайте делать фильм о Рублеве». Предложение было очень неожиданно. Позже я думал, откуда Васе пришла эта идея. В начале 60-х русская иконопись постепенно, шаг за шагом стала при-знаваться официальной властью. Вася был молод, красив, очень подходил к роли Рублева: длинное лицо, тонкий нос. …Потом Ливанов уехал сниматься, а мы с Андреем решили не ждать и сели работать. Поехали на юг, начали обсуждать тему, стала появляться история. Когда Ливанов вернулся, мы сказали: «Вася, поезд ушел. Мы написали без тебя». Мы перед ним в долгу.

Тарковский не думал снимать Ливанова, хотел снимать Смоктуновского. Мы предложили ему сценарий, но перед ним стал выбор: кого играть — Рублева или Гамлета? Он выбрал Гамлета.

Сценарий мы писали долго, упоенно, с полгода ушло только на изучение материала. Читали книги по истории, по быту, по ремеслам Древней Руси, старались понять, какая тогда была жизнь, — все открывать приходилось с нуля.
Сценарий «Андрея Рублева», возможно, был талантливым, буйным, исполненным полета воображения, но он был непрофессиональным. Он не влезал ни в какие параметры драматургической формы. В нем было двести пятьдесят страниц, которые при нормальной, принятой для съемок записи превратились бы в добрых четыреста. Когда Андрей начал снимать, метраж пополз, как тесто из квашни. Он позвонил мне в ужасе: «Не знаю, что делать. Все разрастается. Давай что-то сокращать». И мы стали рубить сценарий нещадно: из него целиком вылетела сцена чумы и многое другое. Потому что по сути это был не сценарий, а поэма о Рублеве. Я не говорю, что выдающаяся картина обязательно должна иметь в основе точный, завершенный сценарий — иногда она делается вопреки ему. Просто когда то, что должно быть сделано на сценарной стадии, доделывается во время съемок, это обходится гораздо большей кровью, нервами, деньгами…

Известная сцена разговора Кирилла с Феофаном Греком, в которой он упрашивает его взять к себе в подмастерья, кажется мне в фильме несделанной. Не сделанной именно актерски. Потерялось то, ради чего нами (во всяком случае, мной) она писалась. А делали мы ее под откровенным влиянием Достоевского. Между характерами, не между автором и персонажами, а именно между ниш существовало напряжение почти мистическое. То напряжение, которое порой достигает таких поразительных высот у Куросавы, у Бергмана. Сцена, лишившись боли, которая была в сценарии, утеряла для меня смысл.

Я сказал это Андрею, как только увидел материал. Он со мной категорически не согласился, был уверен, что все сделал, как надо, не хотел ничего переснимать, как я его ни уговаривал. Видимо, уже тогда он отдался влечению интуиции, что вскоре и стало главным качеством его картин. Мы пикировались с ним в статьях…

В картинах, построенных по принципам объективной драматургии, главный герой должен был бы все время действовать — здесь он не действует, он наблюдает. Автор в известной мере идентифицирует себя с ним. Оценка героем событий (пусть это всего лишь бесстрастное наблюдение — в самом факте этого равнодушия тоже очень важный смысл) не прекращается ни на мгновение.

В принципе с тем же прицелом выстраивался и сценарий “Рублева”. Глазами художника мы должны были видеть весь мир — радость, горе, надежду, отчаяние, человеческое величие, человеческую низость.

Но, как мне думается, Тарковский попал под обаяние материала — материала и вправду впечатляющего, мощного: фактура земли, бревен, ливни, раскисшая земля, толпы людей, монахи, татары, кровь, огонь…

Он всем этим настолько увлекся, что начал снимать какие-то важные куски, не окрашивая их отношением Солоницына-Рублева, не пропуская через его внутренний мир. Оттого по временам пропадает оценка материала героем. Хотя сам по себе он очень интересен. А вот в новелле про колокол эта мера субъективизации изображаемого найдена очень точно, и оттого она так нас захватывает…